Валентин Катаев

НЕМЧИК


Немчик

1.


Внезапно послышались неторопливые шаги и говор.

Разведчики испуганно переглянулись, низко-низко припали к траве и затаили дыхание. Беспечные загорелые лица сразу сделались серьезными и сосредоточенными.

– Черти полосатые, – чуть слышно прошептал широколицый, рябоватый рядовой Голоцюк.

Другие разведчики посмотрели на него зло и угрожающе.

– Молчи, м...м...морда!.. С ума спятил... Услышат...

В лощине было уже темно и по-весеннему свежо. Остро пахло болотом и зеленым камышом. Где-то, ни далеко, ни близко, трещала лягушка. От сырости слегка знобило.

Разведчики, как были, неудобно повернув головы, внимательно всматривались в ту сторону, откуда послышались голоса и шорох шагов. В рассеянном, сумеречном свете, по краю лощины, шли двое. Один с саблей и биноклем в руках, очевидно, офицер, другой с винтовкой – солдат. Офицер изредка подносил к глазам бинокль, внимательно осматривался, а потом что-то говорил юношеским, звонким голосом солдату. Солдат добродушно и спокойно отвечал.

Разведчики вопросительно переглянулись. Вздохнули. Смуглые лбы чуть разгладились.

– Снимем?

– А там, за ними никого нет? Еще напоремся

– Кажись, нет.

Потом опять вопросительно переглянулись и кое-кто перекрестился.

– Ишь, офицер, найшелся! Мы его живо доставим ротному.

Поползли осторожно, стараясь не стучать прикладами. Когда до немцев оставалось шагов пять, молоденький офицер вдруг остановился, прислушался и посмотрел в ту сторону, откуда ползли разведчики. А потом что-то серьезно сказал солдату. Солдат усмехнулся и коротко ответил, не убавляя шага.

На миг разведчики оцепенели, а потом разом, как-то беспорядочно вскочили на ноги и вразброд кинулись на немцев. Впереди с винтовкой наперевес, согнувшись и смешно передвигая грязными сапогами, бежал Голоцюк.

– Сдавайся, ваше благородие! Сдавайся... Нечего тут.

Офицер-немчик от испуга и неожиданности вздрогнул и уронил бинокль. Хватился за револьвер, но впопыхах никак не мог отстегнуть крышку кобуры. А когда отстегнул – было уже поздно: Голоцюк отбросил винтовку в сторону и для чего-то дернул немчика за левый рукав, да так, что сукно затрещало.

– Сдавайся, ваше благородие! лучше будет. Пропало...

Солдат в каске, сопровождавший офицера, громко выругался и хотел выстрелить, но один из охотников выбил из его рук ружье.

– Сдавайся, немецкая образина! Сдавайся!

Немец беспомощно посмотрел на охотников и смешно пошевелил бесцветными, подстриженными усами.

– Что, герр, попался. Эх, ты...

– Я сдавалься... сдаваюсь... – сказал немец и попытался улыбнуться.

Через час, с большими затруднениями, пробираясь с пригорка на пригорок, ползком, отряд охотников завидел в темноте огоньки нашего расположения.

2.


Ротный командир В. сидел у себя в избе и, при свете огарка, вставленного в горлышко бутылки, писал письмо жене, когда денщик доложил, что отряд охотников взял в плен неприятельского офицера.

– Кто ж это так постарался? – спросил ротный, откладывая в сторону листки мелко-мелко исписанной бумаги.

– Голоцюк, ваше благородие.

– Молодец Голоцюк. Как же это он так ухитрился?

– Так, что ходили уместе с прочими на разведку, та'й спиймалы немца, – доложил денщик-малоросс и конфузливо добавил, – тилько, дивлюсь, що их благородие пленный охвицер дуже молодой. Як дытына.

Ротный улыбнулся.

– Поди, пришли сюда переводчика, да прикажи привести пленного. Ступай.

Узнав, что наши охотники взяли в плен немецкого офицера, в избу ротного пришел полковой священник, отец Александр.

– Что, Семен Николаевич, – сказал он, крестясь на образок в углу комнаты, – говорят наши охотники немца-офицера взяли в плен? Интересно посмотреть.

– Да, батюшка, вот сейчас приведут сюда. Присаживайтесь.

Появились два прапорщика – товарищи по военному училищу. Всем было любопытно поглядеть на пленного. Потом вошел переводчик-еврей с курьезной фамилией Мальчик. За время войны его лицо обросло смолистой, библейской бородой и от этого казалось еще бледнее.

Два солдата с винтовками ввели пленного. Это был мешковатый увалень, лет семнадцати. Лицо у него было широкое, веснушчатое, с голубыми водянистыми глазами. На ногах – лакированные сапоги. На голове – каска с баварским гербом.

– По-русски говорит? – спросил ротный у солдат.

– Никак нет.

– Отлично. Господин переводчик, пожалуйста, спросите у пленного, какой он части. Пусть подойдет поближе.

Переводчик повернулся к немчику и быстро сказал что-то по-немецки. Пленный недоверчиво посмотрел вокруг, подошел к столу и ответил.

– Говорит, что шестого баварского корпуса, – перевел Мальчик.

– Великолепно. Спросите у него, сколько неприятельских корпусов переброшено к нам с других фронтов.

Мальчик перевел и все пытливо посмотрели на военнопленного. Тот покачал головой и что-то быстро ответил.

– Говорит, что по долгу присяги не может ответить на этот вопрос.

– Похвально. Теперь нужно будет, как это ни прискорбно, обыскать военнопленного. Потрудитесь перевести.

Переводчик перевел. Немчик покорно стал выкладывать на стол содержимое карманов: записную книжку, карту, спички, портмоне, носовой платок и самопишущую ручку.

– Это все? – спросил ротный. – Больше ничего нет?

Мальчик перевел. Пленный густо покраснел и потупился. Покачал головой.

– Nein.

– Имейте в виду, что если обнаружится, что вы что-нибудь утаили, то это может иметь для вас самые серьезные последствия.

Военнопленный положил руку в карман и нерешительно посмотрел на переводчика. Переводчик что-то серьезно сказал по-немецки.

Ротный строго посмотрел на пленника.

– Что это у него там?

Немчик покраснел еще пуще прежнего и извлек из кармана, за руку, препотешную целлулоидную куклу с огромной головой и смешными удивленными глазами.

Первое время от хохота невозможно было ничего разобрать.

– Вот так пленный.

– Ай да офицер.

– Браво, немчик.

Давно так не смеялись в деловой избе ротного. Даже солдаты с винтовками деликатно прыснули в мозолистые ладони.

Немчик

Немчик стоял смущенный, обиженный, растерянный, с куклой в руке и вдруг что-то быстро-быстро залопотал. И по его короткому веснушчатому носу поползла мутная слеза. Отошел в сторону, к окну, и тихонько заплакал, вздрагивая защитного цвета погонами.

Это было так неожиданно, и грустно и смешно в одно и то же время, что секунду молчали. Потом посыпались вопросы:

– Что это он говорил?

– Откуда кукла?

– Щенок! – сказал один прапорщик другому и приосанился.

– Видите ли, господа, – сказал переводчик, – он говорит, что куклу ему подарила перед отъездом на войну сестренка и он ее носит с собою повсюду, как память. Потом он говорит, что очень голоден и устал.

Улыбнулись.

– Возвратите военнопленному его вещи и оружие, – приказал ротный, – да прикажите накормить.

Переводчик перевел, но немчик не оборачивался. Ему было ужасно стыдно показать свое заплаканное лицо. А слезы еще горели на щеках и щекотали нос.

3.


Когда поздно вечером, часов в десять, ротный командир вышел из избы освежиться, вокруг все было тихо и мирно. Над черной землей, в сыроватом небе теплились зеленоватые редкие звездочки и дул прохладный, сырой ветерок. В. снял фуражку, пригладил волосы и вздохнул. Ему вспомнилось, что обыкновенно в такое время он с семьей уже перебирался из города в лагери. Вспомнил жену и детей, а потом почему-то немчика-военнопленного с его потешной куклой. Грустно улыбнулся. Проходя мимо сарая, где помещались солдаты, он заглянул в дверь и увидел в зыбко мигающем свете огарка неуклюжую фигуру Голоцюка и внимательные лица солдат вокруг. Голоцюк разглагольствовал:

– Подбегаю это я, значит, к немчику, а он, значит, хватается за ливорвер... Ну, думаю...

Ротный вошел в сарай.

– Что, Голоцюк, небось брешешь все? – спросил он. Голоцюк вскочил с места и весело отвечал:

– Так точно, ваше благородие, брешу...

Ротный улыбнулся.

– Вы ему, братцы, не верьте. Все это он врет.

Солдаты дружно засмеялись. Он все любили своего ротного за простоту и ласку.

По изданию: Немчик / В. Катаев // Весь мир. – 1915. – № 31. – С. 2–4.

 

 

Вверх